Вот пишет древнескандинавист Ларс Лённрот про поэтические строфы, встречающиеся в саговой прозе. Надо быть Лённротом, чтобы сделать следующее сопоставление:

In both cases [оба из "Саги о Вёльсунгах"/"Пряди о Норна-Гесте"], the poems tend to retard the action and break the narrative flow of prose. At the same time, the poems are highly dramatic in the sence that they present characters and their emotions in direct speech and give excellent opportuninties for theatrical posturing. The verses provide exactly the kind of thing that could not be provided by the cool, objective prose of the sagas, e.g. didacticism, passions, rhetoric. In many cases, Norna-Gest's poetic intermezzi can be compared to the arias of a 19th-century opera, where the hero or heroine suddenly stops doing whatever he or she is doing on stage in order to approach the audience directly in a melodramatic outburst.

Не то чтобы это было методологически правильно (он и не претендует в данном случае), но это прикольное сравнение, которое мой мозг всегда имел свойство делать в неявной форме.

Речь шла о Брюнхильд, и мне по ассоциации вспомнилось, как я слушала "Зигфрида" (забудем тут об ариях как таковых) в первый раз. Это было шолтиевское аудио, и в один прекрасный миг ближе к концу, после довольно длинной оркестровой части, явилась Нильссон. Ну, Нильссон - это Нильссон. Она произвела слова Heil dir, Sonne! Heil dir, Licht!, которые я на слух тогда поняла, потому что всё-таки не прошли даром занятия базовым дойчом. Эффект на меня был потрясающий, и именно потому, что он пробудил в памяти тут же "Речи Сигрдривы", Вёльсунгу и эффект от переключения там с прозы на стих. Только тут переключение было с чисто симфонического фрагмента на вокальную фразу, да ещё и эдакую, что я её до сих пор в глубине души немножко боюсь. С волшебным трепетом. Хотя возможно, что к тогдашнему впечатлению добавило ночное бодрствование, в котором сознание плыло, а солнца и света был недостаток.
Вычитал Вагнер, конечно, изо всех этих текстов уймищу такого, чего в них никогда не было и не могло быть. Но я не устаю поражаться, как он много и как осмысленно он их читал.