О несуществующем (пока) переводе "Аиды"

Бурные дискуссии вокруг Турандот нафлудили ровно 66 комментариев — так ей, Турандот, и надо. Я теперь не про неё собираюсь писать, а про милое и сердцу дорогое.

Когда-то давно, когда этот оперный блог ещё не отпочковался от основного, я пыталась излагать свои мысли о переводах оперных либретто. Моя общая мысль была такая: хорошие переводы — добро, потому что славно, когда люди понимают, что слушают. Понимают не только на самом общем сюжетном уровне, но и могут оценить какие-то перипетии, актёрскую игру и другие театральные вещи. Когда человек, как в "Побеге из Шоушенка", "не знает, о чём пели те две итальянки", но ему всё равно хорошо - это здорово, но бывает лучше.
Мне были разумные возражения. Я не могла вполне с ними согласиться: впервые я серьёзно слышала Верди на немецком и считаю исполнения прекрасными. Спасти мою душу, наверное, уже нельзя.
С тех пор многое изменилось. Например, я сама начала делать перевод.
Я не знаю, зачем я это делаю: даже если он получится неплохим, как-то маловероятно, что его будут петь. Я просто хочу, чтобы он был. Когда восхищаешься вердиевским пением, сами собой ищутся русские слова, которые сюда легли бы, которые бы подошли. Послушав уже имеющийся русский перевод, думаешь, качаешь головой: нет, не то. Совсем не то. Ищешь альтернатив, увлекаешься, ставишь музыку — и вот ты сам уже не заметил, как уже сидишь и что-то пишешь...
Раньше я переводила только и исключительно письменные стихи и прозу, которые даже не воображаешь спетыми или проговорёнными (отроческие попытки переводить любимые песни, пожалуй, не в счёт). Теперь материал совершенно другой. Впечатлений от процесса — куча. Так что, если кому-то интересны дальнейшие детали сюжета об Аиде и мозге Нарлот, можете узнать больше...


Скажу сразу: мне не хочется сейчас выкладывать уже законченные сцены. У меня есть иррациональное предубеждение против того, чтобы выставлять на народное обозрение что-то неготовое... Но поговорить хочется :). А если я не выкладываю хорошего и качественного варианта - красивого, эффектного, внятного, - мне остаётся только рассуждать в общих чертах, чего я хочу добиться. Ну а почему нет. Это не рассказ о том, что у меня есть, а мечтания о том, чего я хочу... =)

Первой проблемой, с которой я столкнулась, было, конечно, то, что я не знаю итальянского XD. Ну или, если угодно, у меня есть базовые познания в оперном итальянском. Однако английский подстрочник даёт прекрасную иллюзию, что ты не просто знаешь итальянские слова, но и понимаешь грамматику... Я, по-моему, уже отличаю друг от друга времена и знаю некоторый набор особо частотных служебных слов. Лексика вся какая-то подозрительно знакомая из других языков...
Русский перевод я видела и слышала, в обеих редакциях. Я, правда, пытаюсь не возвращаться к нему, чтобы мысль не пошла невольно по той же колее.
Я искренне уважаю того, кто сделал русский перевод. Он решил многие сложные проблемы и создал текст, многократно использовавшийся в русских театрах. Тем не менее, именно горячее обсуждение с маменькой того, как переведена сцена суда, заставила меня задуматься о том, что я хочу сделать что-то своё. И к тому же, мне хотелось попытаться сделать перевод всё-таки рифмованный — там, конечно, где рифмы есть в итальянском. Рифма появляется в значительных для действия, драматичных моментах. Она очень различима на слух, даже если ты не понимаешь всего остального. Её ритмическое повторение там, где надо, вызывает искреннюю радость. Пусть же она будет!
Многие склонны презирать оперные либретто за низкую художественную ценность. Как правило, она и правда не слишком высока. Но тем не менее, это добротные тексты, наделённые эффектностью и броской драматичностью. Они хорошо соответствуют оперным сюжетам и предельно эмоциональному характеру музыки, и всё вместе создаёт особую атмосферу вердиевской оперы. Можно любить или не любить эту атмосферу; можно любить музыку и досадовать на неполноценность текста; но если уж ты переводишь, ты должен стремиться передать всё как есть... Без лишнего пренебрежения. Как вскоре оказывается, оно совершенно неоправдано.

С одной стороны, сама сущность «вердиевского либретто» действительно делает переводчику ряд послаблений. Можно получать от того, что пишешь, много радости и фана.

Например, я написала уже, что рифмы нужны. Но ничего замысловатого от них не требуется...

- Глагольные рифмы? Да. А почему бы нет. Отныне в рифмы буду брать глаголы (с).

- Избитые, неоригинальные рифмы вообще? Да, сколько угодно. Более того — это будет канонично. Я не специалист в итальянской поэзии, но мне почему-то кажется, что amore – core – dolore (вариациями на каковую рифму изобилует «Аида») мало чем по сути отличается от кровь — любовь — вновь. Конечно, впадать в нездоровый стёб строго воспрещается!

- Неровность ритма на слог туда-сюда? Да - главное, чтобы на музыку ложилось.

Всё это очень вдохновляет и заставляет подумать, что ты взялся за весёлое и приятное дело. И тут подступает фатальное «с другой стороны».

- Неровность ритма иногда допустима, но часто нежелательна. А можно ли вообще поменять размер? НЕТ. Он не ляжет на музыку. Казалось бы, Капитан Очевидность давно уже намекал на это... Но при переводе стихов люди так и норовят что-то немножко поменять. Норовлю и я. Нужно бороться с этим.
 Более того, иногда эквиритмичность очень жестка. Клич «Guerra!» можно перевести только чем-то двусложным с ударением на первый слог. Чтобы можно было представить, как это выкрикивает толпа народу. И чтобы это было связано с войной. С пресловутым «Traditor!» - то же самое; причём если уж ты делаешь свой перевод, ты явно не считаешь, что «Изменил!» - лучший на свете вариант. Халявщики англичане, они могут написать «traitor vile» - и ок...

- Заполнение строк служебными словами и всяким флудом, чтобы они попадали в размер? НЕТ. Ты переводишь реплики: воззвания, обещания, жалобы, проклятия, восславления. Например, «Ritorna vincitor!» - это патетическое обращение, пожелание вернуться с победой. В нём не должно быть лишних слов. Поэтому мне не нравится «Вернись с победой к нам!». К кому же ещё возвращаться-то... Да ещё и в конце это «к нам», как если бы это, а не победа, было главнее всего...
В письменном тексте это бы легко прокатило. Но когда певица гвоздит именно эту фразу на весь легендарный Египет, а потом огромный хор повторяет то же самое, это выставляет все заплатки напоказ. Такие реплики должны быть ёмкими, простыми, драматичными. 

- Вольный порядок слов, столь милый нам в русской поэзии? НЕТ. То есть вольный-то он вольный, но надо всегда помнить об эффекте, производимом выбранным порядком слов. Ты переводишь реплики. Они должны звучать как естественные высказывания - пусть даже это высказывания обитателей оперного древнего Египта. Там может быть больше пышной риторики и украшательств, чем в обычной речи, но всё равно это речь, а не просто некий текст.
Вот пример из той же самой певицы, которая предлагала вернуться с победой. «Anathema su voi!» Фраза «Проклинаю я вас!» вполне точно передаёт смысл, и, что самое главное, её легко петь (потому что форсированный слог содержит гласный «а»). Но есть одна частность.
Представьте себе, что перед вами находится группа индивидов, которых вы яростно, люто ненавидите. Которые всю жизнь вам испортили и ввергли вас в пучину ангста и страданий... И ваша душа требует патетически их проклясть! Громко и славно, так, чтобы надолго всем запомнилось. Я не могу представить себе, чтобы именно слова «проклинаю я вас» рвались в это время из глубин сердца. Это скорее звучит как часть мрачной речуги, произносимой замогильным голосом с высокой скалы: «От всей души моей и от сердца, от мозга, от печёнки и от желудка проклинаю я вас; [следует обстоятельный перечень несчастий, которые обрушатся на проклинаемых и их потомков до седьмого колена]».
А всему виной — стилистический эффект от перестановки подлежащего со сказуемым. «Я проклинаю вас!» звучит гораздо адекватнее ситуации, аналогично «Anathema su voi!». «Будьте же прокляты!», «Проклятие на ваши головы!» - тоже неплохие варианты. Но мы связаны размером. Нам нужно 6 слогов, с ударениями на третий и шестой... И не забудьте, желательны a или o на ударной позиции!

- Малейшие отступления от эквилинеарности? НЕТ. При переводе драмы для театра немузыкального ты можешь удлиннить или укоротить монолог, переставить его логические части местами и вообще творить тот же самый беспредел, который Пастернак творил в своих переводах Шекспира. В опере ты связан музыкой. Вот озвучивают жрецы приговор Радамесу. У тебя есть на это 5 строк со вполне определённо заданным размером, причём очень желательно, чтобы 3 и 4 были повторением одного и того же, а суть излагалась в последнем стихе, потому что в конце играет ужасный ПЫЩЬ. Желательно уместить в предыдущие строки столько пафоса, сколько туда влезет, и не отступить от изначального смысла. Ну и зарифмовать всё это, это — дело десятое...

А сейчас будет отступление со смыслом, про перевод Вагнера и перевод вообще...

Когда я слушала курс о художественном переводе у одной своей славной преподавательницы, она нередко прибегала к цитате из классика переводоведения, сравнивая разные переводы с «неверной красавицей» или «верной дурнушкой». Мечта о «верной красавице» при этом довольно утопична, хотя некоторые люди и приблизились к её достижению.
Я искренне считаю, что, если кто-то взялся переводить либретто, «неверная красавица» определённо лучше «верной дурнушки». Неловко составленный текст может испортить впечатление даже от хорошего исполнения, безотносительно того, насколько смысл соответствует итальянскому либретто. Но нельзя при этом забывать, что каждый фрагмент текста соотносится с музыкой, с её настроением. Заставлять героя петь на ту же музыку совсем не то, что пелось в итальянской версии (например, умолять там, где в оригинале звучат проклятия) — смелое решение, и не всегда оправданное.
Тут есть очень показательный пример из Вагнера — из очень старого (конца XIX в.) русского перевода «Летучего Голландца». Этот перевод вообще забавен, Mädel переводится там как «сударки», но круче всего — финальная фраза героини.
Напомню, в «Летучем Голландце» ужасно прóклятый герой уплывает в море навстречу своему ужасному проклятию, осознав, что никогда любовь не снимет упомянутого проклятия с него. И тут внезапно героиня поёт 2 строчки и сигает со скалы в море! И проклятие снимается, жуткий корабль тонет, море светлеет, и обнимающиеся духи Голландца и героини летят над волнами. Торжество любви, гибель протагонистов, вагнеровский хэппи-энд. Ня!

Речь идёт, как вы понимаете, о переводе вышеупомянутых двух строчек, спетых перед тем, как кинуться в море. В них героиня (которую, кстати, зовут Сента) возвещает Голландцу, что она спасает его:

Preis deinen Engel und sein Gebot!   ~ Восславь же своего ангела и его завет! ~
Hier steh' ich, treue dir bis zum Tod. ~ Вот стою я, верная тебе до смерти. ~

Найти деву, верную Голландцу до самой смерти, и было условием, при котором проклятие будет снято.
Никогда я не слышала ничего более торжественного и ликующего, чем эти строки в исполнении моих любимых вагнеровских певиц. Именно благодаря образу Сенты, как создали его Астрид Варнай и Анья Силья, я в своё время полюбила оперу. Героическая, прекрасная, жертвенная любовь! Любовь, меняющая мир! Потом я услышала Брунгильду и Изольду, и поняла, что Вагнер создал на ту же тему и нечто большее. Но это было позже, много позже. Сента навсегда останется для меня чем-то особенным...
Так вот! Что же делает русский переводчик конца позапрошлого столетия? «Твой ангел будет всегда с тобой, - уверяет Сента, - о, сжалься, сжалься надо мной!» Тут мне, пожалуй, и добавить нечего. «Смотри: я спасу тебя!» превращается в «О, пожалуйста, сжалься и позволь мне сложиться ради тебя!»...
Не то чтобы героини со вторым подходом не имели права на жизнь красивую смерть в финале. К тому же, я вполне понимаю, зачем переводчик подрезал Сенте эпику и превратил её в обычную страдающую деву. В конце концов, он был православный человек конца позапрошлого века... Но то, что у него получилось —  не Сента.
Был ли человек, который сделал этот перевод, так же увлечён, как я сейчас — значительно более простой «Аидой»? Думал ли он долго-долго о той Сенте, что получилась у него? Понимал ли он, наконец, изменения, которые сам внёс в текст? Скорее всего, понимал, потому что дегероизация Сенты там проходит очень последовательно. Или, быть может, сыграла роль мифическая "русская ментальность"? А у меня есть ментальность?

Я ни за что не взялась бы переводить Вагнера - по крайней мере, сейчас. Это слишком сложно. Я не понимаю смысла опер Вагнера настолько хорошо, чтобы пытаться выразить его в своём переводе либретто. Каждое слово, связанное с музыкальной фразой, обладает там слишком значительным весом. Каждое прослушивание приносит нечто совершенно внезапное, в чём-то меняющее моё представление...
К тому же, Рихарду в этом смысле и без того повезло. Перевод «Кольца» Виктора Коломийцева — это один из крупнейших переводческих винов, которые я видела в своей жизни: он точен, красив и, как мне кажется, вполне соотносится с вагнеровской космогонией. Недаром сам Лосев счёл возможным цитировать его вместо немецкого текста. Жаль, что этот замечательный перевод не используется сейчас в Мариинском театре...