Кажется, у меня очередная любимая «Тоска»…

Кстати, отличная обложка, вы не находите? =)))))


Первые мои впечатления от Пуччини длились долго и были очень яркими. До сих пор я считаю эффектность самой сильной его стороной; эффектость в ней не поверхностная, но возведённая в статус эстетического принципа и говорящая о многом. Во время моего первого знакомства с «Тоской», которая была первой моей пуччиниевской оперой, её блеск ударил мне в глаза. Неудивительно поэтому, что душа моя просила Корелли в роли Каварадосси, а в роли Тоски - Леонтин Прайс, например. Или Нильссон. После этого Скарпиа остаётся только быть как можно более злобным и харизматичным, чтобы пейринг светлых героев морально не запинал его под стол. (Фишер-Дискау с записи Зубина Меты, скажем, оказывается морально запинан довольно быстро. Нильссон запинала его там, запинала в «Гибели Богов»… Та то она и Нильссон…)
В принципе, такой подход к «Тоске» имеет право на жизнь уже хотя бы потому, что именно эта простая и пронзительно-яркая картина помогла мне проникнуться пуччиниевским стилем и полюбить его. Перед моим взглядом всё ещё маячили титанические фигуры «Тристана» и «Зигфрида», и чистая мелодрама без явной героики попросту не имела шансов хоть как-то тронуть меня. Я жила бы без Пуччини, ну, или начала бы с «Турандот» когда-нибудь потом.

Сейчас я по-прежнему считаю, что «Тоска» с Корелли, Прайс и МакНейлом – это шедевр; возможно, он и далее будет занимать первое место в моём сердце. Однако шедевр этот не очень адекватен внутренней сути произведения. Караян тоже создал множество таких «неадекватных» шедевров. Только Караян делал драматические произведения более камерными, а в Тоске-с-Корелли, напротив, весь веризм сгорает в пылающей героике и (вердиевских, в общем-то) страстях. Каварадосси становится главным героем, «Виттория!!!» – чуть ли не самой главной сценой. Что мне, в сущности, и надо было в то время, когда я слушала и пламенно фанатела. Это Тоска и Каварадосси с голосами и темпераментом Турандот и Калафа, но история разрешённая и прямая, данная хоть и с надрывом, но без болезненной искривлённости. Говоря без преувеличения, по сравнению с «Турандот» «Тоска» - добрая история. Но всё-таки, чёрт побери, Корелли и Нильссон\Прайс. Ребята, какой художник, какая певица? Разве только как символы творящего, жизненного начала – не меньше! Иными словами, это уже не веризм, а продукт более позднего времени.

Прекрасно любить что-то долгое время. Когда проходят первые, очень сильные впечатления, рассматриваешь детали и начинаешь видеть оттенки, раньше неразличимые за ярким светом. «Тоска» с Паваротти, Френи и Милнсом – это одна из лучших известных мне «Тосок», понятых буквально, в контексте своего времени. Хрупкая, трепетная, порывистая Френи, вдохновенный и кавайный Паваротти, очень непростой герой Милнса. Здесь больше мелодрамы, чем трагедии, причём мелодрамы доброкачественной, цепляющей. А «Тоска» и есть, как правильно отметил Паппано в каком-то из своих интервью, чистая мелодрама. Как бы ни ругались именно на лиричность и мелодраматичность рецензенты на "Амазоне", мне кажется, они на месте в этой записи.

То есть разумом, пытаясь анализировать произведение, я действительно считаю именно так. И всё-таки у меня не идёт из головы летний вечер больше года назад, когда я кружила по окрестностям Павловска, не в состоянии вытащить наушники из ушей и едва не рыдая просветлённо от яркой, нервной красоты всего вокруг, открывавшейся вдруг из-за музыки у меня в голове. Слушала я как раз пресловутую «Тоску» с Прайс, Корелли и МакНейлом. Я помню, что смеялась беспричинно и качалась на высоких качелях, запрокинув голову. Наверху было чистое и холодное, очень синее небо, и в ушах у меня стояло это надрывное и страстное «Tanto… la vita!» Ничего не было в тот момент более значительного, огромного, чем эта горящая граница жизни и смерти. У меня тогда не было в голове «чистой мелодрамы». Художники и полицейские были к моим переживаниям совершенно непричастны.

Помнится, мама ещё тогда смеялась – «Ария Каварадосси из оперы Пуччини «Тоска». Эта ария была в её жизни - и всегда была совершенно другой. Я задумываюсь иногда – что же писал Пуччини, что за образы он имел в своей голове, если это можно спеть и как Корелли, и как Паваротти, и даже как какой-нибудь Аланья? И каждый раз это будет делать смысл, причём всегда новый, свой собственный? Было ли творческое сознание композитора вознесено на уровень чистой музыки, выше смены эпох и драматических трактовок, или имело собственные представления, ныне утраченные?

Когда я вижу, как меняется представление людей об одних и тех же произведениях искусства, притом что в каждом новом смысле эти произведения продолжают работать, я восхищаюсь и немножко пугаюсь. Это похоже на какую-то магию, полностью переворачивающую обыденные взгляды на жизнь. Если опера, драма или даже книга могут принимать такие разные обличья, понимаешь, как люди верили, скажем, в магов-оборотней. На фоне вещей столь значительных превращения единственного человека уже не кажется явлением столь невероятным.